antimantikora (antimantikora) wrote,
antimantikora
antimantikora

Category:

Анализ "Защиты Лужина". И как я однажды встретился с Набоковым

Один из лучших текстов на русском языке - "Защита Лужина". Скучный, неинтересный. Но для своего времени - это шедевр.

Его изучили вдоль и поперёк, поэтому добавить нечего. Например, некто Сергей Владимирович Сакун проделал грандиозное исследование, и выложил множество статей, где проанализировал чуть ли не каждую букву этой книги. Когда-нибудь надо почитать.
http://sersak.chat.ru/index.htm

Набоков часто бранил фрейдистов, ведь он сам был не чужд психоанализа, только математически-шахматного, а не больнично-клистирного. Он знал биологию, знал жизнь, знал языки, литературу, европейскую культуру. И вообще был человеком академическим. Поэтому мог толковать куда сильнее захожего медика.

Я отношусь к "Защите Лужина" как простой читатель, для которого это, впрочем, культовая книга. Я ничего в ней не смыслю, как и в самих шахматах. На мой взгляд это высший класс повествования - о совершенно пустых событиях. Автор тщательно обходил острые исторические и натуралистические углы, сохраняя и эстетизируя унылую бытовуху. Но таков стиль, законы жанра! Чтобы не было слишком скучно, автор соорудил скупой танатологический финал, но тоже - описал его скучно, без деталей, выключив кинофильм на самом интересном месте. Набоков вообще необычайно скучный автор. Факт! У него даже драка, перестрелка, казнь, секс, бегство - описываются уныло, вяло, в шляпе и при галстуке. Азартно и динамично он описывает только внутреннюю работу мысли. В романе "Дар" это стихосложение и воспоминания, в "Защите Лужина" - шахматный бой, у Цинцинната - тоскливые грёзы заключённого, у героя-рассказчика "Других Берегов" - мемуарная лента и волшебный фонарь.

Понятно, что "Защита Лужина" - это литературная "шахматная задача", абстрактная композиция чистого искусства, посредством которой писатель шлифовал своё мастерство - и предлагал интеллектуальным читателям партию игры в бисер. Доминирует там, безусловно, шахматная тема. Но писатель вложил бесчисленное множество личных и психологичных узелков, понятных только ему, его кругу - и какому-нибудь сильному герменевту.



А что останется, если вынести шахматы за скобки? Почти ничего. Поскольку произведение изучали тысячи умников, то всё уже сказано. Добавить нечего. Значит, я могу писать, что заблагорассудится. Допустим, взгляну на эту книгу сквозь фильтры религиозной антропологии, как на бабочку на булавке - в бинокуляр.

1) Набоков умудрился заставить читателя полюбить весьма уродливую куклу, выпячивая неприятные и непривлекательные черты и без того никчемного человека, подчёркивая отсутствие у него внутреннего мира. Он воспользовался приёмом сверхпроницательности автора-творца, который способен "достоверно" описать сокровенные мысли и чувства своего персонажа, без всякой связи с реальным поведением и без его опроса, даже в момент сна и умирания. Здесь автор дерзко уподобляется богу. Возможно, Набоков пытался показать этим, что Господь-Творец любит каждое своё творение. И даже такого тюфяка, как Лужин, может наградить богоподобным гением.

2) Юный теоморф Лужин открыл в себе способность творить миры и управлять ими - в шахматном измерении. Но в реальности на него давит контр-импакт, расплата за сверх-могущество. Он беспомощен и нелеп, вплоть до полной перцептивной слепоты: "Вальд? Бор?". Автор показывает этим, что совладать с собственным творением, если это целый активный мир, способен только бог, да и то не всякий - а Пантократор, Вседержитель. Но бренного человека такая гордыня убивает, его уничтожит собственное творение - как шахматы уничтожили Лужина. Разумеется, эта фабула - полная фикция. Реалистичная биография господина Лужина была бы совсем другой: это путь одинокого эмигранта, который просто обязан быть оборотистым, иначе погибнет в каталажке. А шахматный чемпион ещё и обязан быть спортсменом, а не рохлей.

3) Лужин - благородный дворянин, у которого даже в деменции сохранилась честь. Поняв, что окончательно впадает в маразм из-за болезни мозга, он решает избавить от своего присутствия любимую жену. И делает это, жертвуя фигуру - самого себя. А точнее, сдавая всю партию. Вовремя сдаться - тоже приём для турнирной победы. Лужин спешит, поскольку боится, что в пароксизме безумия сотворит что-нибудь дурное с гостями, женой на предстоящем званом ужине. Но тело его сопротивляется гибели, ходит по комнатам. Однако Лужин защищает ужин. И поступает по шахматному. Есть такие люди с высокой честью, которые даже перед смертью беспокоятся о красивой комбинации, об опрятности, или извиняются, наступив на ногу палача.

4) Лужин мог заработать психическое расстройство не только в силу переутомления и маразма. Его могли отравить. Такое бывало сплошь и рядом. У Лужина неспроста началась мания преследования по поводу Валентинова. В то время имелся большой арсенал спецсредств, а Лужин мешал многим, так как претендовал на чемпионство, хотя бы региональное. Технологий же и исполнителей было - сколько угодно. Хотя бы "советские товарищи", агентура которых отрабатывала технику, ликвидируя врагов-белоэмигрантов и проклятых буржуинов. Вообще в большом спорте всегда крутилась разнообразная химия. Допинг - лишь одна из сторон проблемы.

5) "Защиту Лужина" можно трактовать через восточную философию. Лужин вычёркивает себя из суетной сансары мирской жизни, и переходит в трансцендентальный мир нирваны, непосредственно в Каузальный План. Он трансформируется, перерождается, освобождается. Аналогичный переход некогда совершил первый учитель Лужина - Старик с Цветами, который инициировал мальчика в шахматного мага (в доме тёти), а затем умер. Ничто не мешает истолковать образ Старика с Цветами - как восточного гуру, буддиста с лотосом, кришнаита в гирлянде цветов, который учил Лужина премудрости игры, подобно Кришне, учившего Арджуну на поле битвы Курукшетра. Поэтому Лужин увидел Старика перед смертью, когда понял, "...какая именно вечность угодливо и неумолимо раскинулась перед ним". Можно толковать этот финал и через, например, даосизм, с его концепцией пустоты и наполнения, в силу которой "никакого Александра Ивановича не было", причём с самого начала.

Такой сюжетный ход - выход за пределы мира, освобождение героя при катарсисе - используется в литературе чрезвычайно широко. Его постоянно использовал и сам Набоков. Он очень сильно завершил "Преступление и наказание". Какой там финал! То есть, виноват, оговорился - "Приглашение на казнь"! Писатель вообще творил, как музыкальный композитор, со множеством оммажей. Он создавал различные композиции, но не чтобы ублажить массового читателя, а решая в первую очередь свои собственные проблемы, и отрабатывая различные конструкции симфоний и жанров.

Вспомнилось: "Изола Белла - это значит Прекрасный Остров". Не только! Набоков любил играть в многозначность. Лат. bella - милая, приятная. Но belua - чудовище, зверь; bellare - воевать. Isola, insula, isolare. Прекрасный остров - но и потребность изолировать чудовище, отстраниться от войны.

6) Набоков, как и всякий автор, примерял образ главного героя на самого себя. И сублимировал собственные проблемы, эмигрантские и германские, в том числе вполне реальный риск оказаться в клинике и перед необходимостью свести счёты с жизнью. Он задавался вопросом, сколько ещё будет служить ему интеллект, и сможет ли он вообще реализовать свой гений. Набоков очень трудился над этим текстом. Зачем? Это ведь не бестселлер, не детектив о Шерлоке Холмсе. Хотя там есть расследование, логика, преступники, махинаторы-комбинаторы (Валентинов, Лужин-старший, Лужин-младший), а также загадочная смерть в финале. Самое сложное в любом недлинном и художественном романе - выстроить финальную фразу, заключительный аккорд. По моему мнению, в "Защите Лужина" заключительная фраза - одна из самых сильных в мировой литературе.

Всё, хватит умничать. Надо теперь отдать должное и глупости. И поужинать! Вот, пока готовил закусон, набросал кунштюк. Одну штуку, и хватит.

ЗАЩИТА УЖИНА
Набоковеды, на боковую! -
Воскрес Набоков! Идёт, сачкуя...
Но не очкуйте - он не маньяк:
Бабочки надоели - бабки поднял!

___________________________________________________________
Не всё так просто. То, что я узнал только что, вызвало... Не знаю, как описать эту реакцию. Мороз по коже. Но не от страха.

У меня давным-давно зародилось странное ощущение, что в детстве я лично встречался с Набоковым. Хотя этого никак не могло произойти. Просто я сызмальства наблюдал энтомологов и интеллигентов разного облика. Набокова среди них не было, но кто-то мог иметь сходство. Эту конфабуляцию я отобразил метафорически в подростковом опусе "Вокруг солнца", который был написан в сентябре 1991 года (и даже задокументировал - опубликовав на "Полутонах", когда был молодым и зелёным). В этом в потоке сознания имелись следующие строки: "где с Набоковым старым спорил, и вспомнил, наконец: это артемиды, что летят на фонарь под утро в центре города, или деревни, хотя помню – стоял он в самом лесу. Но писатель сачком зло махал: ему и не снилось такое детство..."

Но сейчас оказалось, что это никакая не конфабуляция. Я вспомнил всё до мелких деталей. Подлинные события развивались следующим образом.

Когда мне было 6 лет, мать вывезла меня на лето на Камчатку, где она изучала насекомых. Мы поселились в доме на самой окраине посёлка Козыревск. Там стояли два дома, за ними начинался лиственничный лес, лесопилка, вырубки Посевной и дорога Двупутка, ведущая к лесосеке близ вулканов, в так называемый Куль. Вот как выглядело это место.



В один из тёплых дней я гулял на лужайке близ опушки леса, за сараями. Вдруг со стороны Посевной вышел сквозь кусты какой-то незнакомый старик, в панаме, с сачком и морилкой. Я удивился и спросил, кто он и что здесь ловит. Ибо единственным человеком в посёлке, которого интересовали насекомые, был я сам, а единственным энтомологом была мать - научный сотрудник Биолого-почвенного института ДВНЦ. Старик раздражённо ответил, что он краевед, писатель и собирает дальневосточных насекомых, а камчатские - самые ценные. Я радостно заявил, что занят тем же самым! И даже показал ему баночку, в которой барахтались восковики, чернотелка, жужелица, навознички и горбатки - настоящие сокровища. Но старик в панаме их не оценил, сказав, что ловит только бабочек. И показал мне скромных голубянок и шашечниц, которые действительно в массе попадались на Двупутке.

Я фыркнул, что здесь бабочки ерундовые, маленькие и невзрачные, то ли дело бражники, артемиды и махаоны у нас во Владивостоке! И даже назвал переливницу Шренка. Старика такая эрудиция у деревенского дошкольника не удивила, наоборот, он помрачнел, ответил мне что-то сердитое, замахал сачком, продрался сквозь кусты и зашагал прочь по цветущему лугу. Человек этот не казался классическим стариком-хоттабычем, но был явно пожилой, выглядел по-советски, не носил ни очков, ни бороды, был одет в куртку Мингео, и, вероятно, имел отношение стационару Института вулканологии. Посёлок ведь был тогда не "совхозом" - там имелись очаги культуры и знания: библиотека, школа, музыкальная школа, кинотеатр, ветеринарка, больница, инженерный городок ТУСМ, дом лётчиков, стационар вулканологов, лесхоз, лесная опытная станция. Мы были приписаны к последней.

На лужайке я был не один: ещё местная девочка с необычным тогда именем Лада, пацанчик моих лет, кажется, Верёвкин, а у лесопилки гудели подвыпившие мужички. Местные дети вообще-то смеялись над моим собирательством и предлагали в коллекцию комаров, которых прихлопывали на себе. Но следует заметить, эти деревенские клопы-дошколята знали, что по фундаменту дома бегают такие клопики, которые пахнут фиалкой. А приехавший в посёлок через несколько лет ленинградский энтомолог, ведущий эксперт по клопам в Советском Союзе доктор наук И.С. Кержнер - такого факта не знал. Да его до сих пор никто не знает! Я так и не нашёл информации об этом, и что это за вид, сколько ни спрашивал.

Мать была не в курсе, что за старика мы повстречали, и кто же здесь может собирать бабочек Дальнего Востока. Она не поверила моему рассказу, хотя Лада была свидетелем. А ведь я говорил сущую правду. Я был до идиотизма откровенным и правдивым ребёнком. Это мать меня часто обманывала. Например, заявила, что ночью, пока я спал, жук-плавунец вылетел из банки, гудел и летал по комнате, а затем плюхнулся обратно. Я уже тогда знал, что это невозможно. Потому что имел большой опыт "пускания" разных насекомых, и знал, что заставить плавунца летать можно только после долгих уговоров. Но не понимал, зачем обманывать, да ещё с таким серьёзным видом.

А через много лет, зайдя в библиотеку Козыревска, мать взяла журнал, где опубликовали "Лолиту". Кажется, это была "Иностранная Литература". Она громко удивлялась этому факту, читала и поругивала. Но я не проявил ни малейшего интереса к роману, а читал советские подростковые повести и фантастику. А ещё через пару лет этот же журнал взял рабочий Макалов, из породы образованных бичей, читал его рядом в палатке, в Оссоре, а я снова не интересовался, и читал Катаева. Только в студенчестве я смог оценить по достоинству книги Набокова, которые стали для меня главными учебниками словесности, а в критические минуты даже обеспечивали фундаментальную символику бытия, включая вопросы жизни и смерти.

Что же меня удивило сейчас? Я высчитал, что старик в панаме и с сачком встретился нам в самом начале июля 1977 года. Я могу точно идентифицировать это потому, что было жарко, цвела лесная герань, аконит, шиповник, саранка, ирисы. А я всегда собирал букет лесных цветов с саранкой на день рождения матери - к 9 июля. В тот день мы не отправились в Куль, исследовать подстилку, потому что были выходные, и лесовозы туда не ездили. Поэтому я с утра играл на лужайке. А вечером мы пошли к Нестеровой, где Петрович с мужиками сели культурно выпивать у летней кухни. А я подошёл и сказал: "Так. Пьянствуем?" И эти рыбкооповцы из Госкомхоза слегка обомлели от такой наглости. И мы вернулись обратно, любуясь на вулканы, подсвеченные закатом. А через неделю, когда отмечали день рождения, Петрович с мужиками застрелил поросёнка Борьку и пожарил мясца. Оставшееся мясо сдали в Госкомхоз, который находился в соседнем дворе. А ещё через три месяца Петрович утонул в реке Камчатка, когда пьяный поплыл на лодке в ледяную осеннюю непогоду. Нашли его только весной. Нестерова стала вдовой, и мы уже останавливались у неё в избе, а не в доме на окраине.

А факт в том, что именно в начале июля, 2 июля 1977 года - в Монтрё скончался Владимир Владимирович Набоков, великий словесник, мыслитель и энтомолог, а также и скрытый мистик - которого историческая судьба сделала вечным скитальцем. Это была та самая суббота.



Этот вундеркинд тоже выглядел не худшим образом. Третий справа. У меня тоже были такие книжки и коллекции. Не было только особняка в Петербурге. Но ведь и у него не было! Теперь мне понятно всё. Даже то, о чём здесь и близко не говорится.

Кем был старик в панаме, неизвестно. Но факт в том, что формально я впервые встретил Набокова именно на севере Камчатки, когда в библиотеки поступили его произведения, причём не обратил на него никакого внимания. Помню только какие-то неприятные вопросы от матери и от Макалова (в 1990 г.). Это было летом, в такие же июльские дни, что и в 1977 году. Я обожествлял насекомых, но больше жуков. Хотя меня завораживала мощь махаонов, особенно огромных махаонов Маака. Присутствие красивых насекомых создавало в любой местности атмосферу праздника. Это какое-то инстинктивное свойство породы, оно проявилось, едва я начал ходить. Далее читаем в книге "Другие берега":

"Сыздетства утренний блеск в окне говорил мне одно, и только одно: есть солнце - будут и бабочки. Началось все это, когда мне шел седьмой год, и началось с довольно банального случая. На персидской сирени у веранды флигеля я увидел первого своего махаона - до сих пор аоническое обаяние этих голых гласных наполняет меня каким-то восторженным гулом! Великолепное, бледно-желтое животное в черных и синих ступенчатых пятнах, с попугаячьим глазком над каждой из парных черно-палевых шпор, свешивалось с наклоненной малиново-лиловой грозди и, упиваясь ею, все время судорожно хлопало своими громадными крыльями. Я стонал от желанья. Один из слуг - тот самый Устин, который был швейцаром у нас в Петербурге, но почему-то оказался тем летом в Выре - ловко поймал бабочку в форменную фуражку, и эта фуражка с добычей была заперта в платяной шкал, где пленнице полагалось и ночь умереть от нафталина; но когда m другое утро Mademoiselle отперла шкап, чтобы взять что-то, бабочка, с мощным шорохом, вылетела ей в лицо, затем устремилась к растворенному окну, и вот, ныряя и рея, уже стала превращаться в золотую точку, и все продолжала лететь на восток, над тайгой и тундрой, на Вологду, Вятку и Пермь, а там-за суровый Урал, через Якутск и Верхнеколымск, а из Верхнеколымска - где она потеряла одну шпору - к прекрасному острову Св. Лаврентия, и через Аляску на Доусон, и на юг, вдоль Скалистых Гор, где наконец, после сорокалетней погони, я настиг ее и ударом рампетки "сбрил" с ярко-желтого одуванчика, вместе с одуванчиком, в ярко-зеленой роще, вместе с рощей, высоко над Боулдером."

Эту погоню он не мог осуществить при жизни. Но мечта была столь сильной, что её воплотил спиритус. Набоков вполне мог бы пройти этим путём, только в качестве гулаговского каторжника. А чтобы насладиться порханием махаонов, надо забирать южнее, например, посетить цветущие луга под Козыревском и Эссо. Земля не такая уж круглая, как кажется. Махаоны на Камчатке маленькие и бледноватые. А ведь я вспомнил, что у старика в панаме на матрасике был пойманный махаон. Собственно, из-за этого мы и поссорились - я утверждал, что владивостокские хвостоносцы гораздо круче. А у Нестеровой цвела сирень, и я искал там пятилопастные цветки и жучков. У меня и сейчас есть эти камчатские бабочки на матрасиках. А может, уже и нет. Надо бы отпереть шкап...
Tags: Набоков, воспоминания, герменевтика, графомагия, литература
Subscribe

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment