antimantikora (antimantikora) wrote,
antimantikora
antimantikora

Categories:

"Стабильная и благополучная жизнь" в СССР была очень нестабильной и неоднородной

Рассуждая о советском государстве, строе и советской жизни, ностальгирующие (и критикующие) авторы совершенно не учитывают важной вещи. Государство СССР отличала ОГРОМНАЯ неоднородность в пространстве и времени. Не поддается никакому сравнению, как жил один и тот же "простой советский человек" в разные годы и в разных местах. Контрасты здесь больше, чем где-либо в мире. Потому что страна простиралась от арктических пустынь до субтропических садов, от Америки до Европы. А благосостояние ее жителей варьировало в широком ряду от нищего зека и рядового солдата-срочника, все имущество которого - вещмешок, до высших руководителей, имевших в своем распоряжении машины, дворцы, госдачи, спецпайки (и животы!) не хуже буржуев-миллионеров. Советская жизнь протекала и в высотном доме на набережной Москвы - и в сибирском бараке. В красивом центре довоенного Ленинграда - и в безумной эвакуации, на окраине уральского городишки. Где вообще был швах, потому что ни огорода, ни курятника, ни колхозной пайки. Не описать всей глубины различия, если поставить рядом раскулаченных и голодающих крестьян 1920-х годов (а голодали и в 1930-40-е, и позже) - и пухлявых модно одетых сов.служащих больших городов. Партноменклатура, ее бонзы, "слуги народа" и их приближенные жили абсолютно не так, как работяги-пьянчуги и уволенные моряки-бичи почему-то обычно живущие на первых и даже "цокольных" (то бишь подвальных) этажах. Даже зеки за колючей проволокой жили совсем по-разному - кто урел, кто политический, кто опущенный, а кто и вовсе пахан. Более того, даже политзаключенных по одной 58-й статье притесняли по-разному: если в обвинении была буква Т - "троцкистский", условия создавали заметно гораздо хуже. При этом ОДИН И ТОТ ЖЕ человек мог в одночасье сменить обстановку, быстро и контрастно, как нигде в мире: сталинскую многокомнатную квартиру и шикарный костюм партийца-министра - на камеру в тюрьме и арестантскую робу. И наоборот: арестант, только что объявленный самым лютым преступником, мог мановением усатой руки перенестись в кресло ответственного работника или даже высокого руководителя.

Подлость в том, что происходило это не в силу какой-то пусть липовой справедливости, целесообразности, процедуры, а волевым решением, случайным мнением какого-нибудь пустого человека, который - глядишь - уже и сам в опале, уволен, за решеткой или иным образом испарился. И несмотря на это волевое решение имело приоритет и над здравым смыслом и над законом.

Помню, году этак в 1985-м раздался телефонный звонок. Я взял трубку и услышал дикие завывания, матюги и требование срочно позвать мать. Звонила Валя, сотрудница и подруга матери, которую я знал, как добродушную интеллигентную клушу. Она жила где-то в старом деревянном бараке. Оказывается, соседка, вечно полупьяная старуха, положила на ее комнату глаз. Потому что хотела там ставить бражку. Времена были антиалкогольные, и все боролись с пьянством именно так. И поэтому бабка применила старый испытанный способ: пошла в мусарню и накатала заяву на эту Валю. В чем она ее обвинила, я не помню. Вроде бы нападение, побои, ограбление. Вопреки бытующему мнению, что менты раньше брали заявления неохотно, они отреагировали моментально. Приехали, схватили тетку, в чем была, и увезли ее в КПЗ. Это была какая-то чуть-ли не яма в сарае, потому что строили на Камчатке очень мало, и все приличные помещения занимали сами сотрудники. Там она просидела две недели, без тепла, помывки и матраса. На работе ее преспокойно уволили за неявку. Мусора глумились над ней по полной, это же арестант! Однако она смогла вымолить на коленях разрешение позвонить. И набрала наш номер. Запомнить его было нетрудно. Потому что мама всем сообщала такую формулу: "Вообще-то я тридцать седьмого года рождения. Но один раз мне было, как в песне, семнадцать лет!" 37-1-17. Зона уже была гарантирована Вале. Следачка сшила толстенное дело.

Но что же случилось дальше?
Мать выслушала Валю и тут же позвонила "Валерке Косареву", с которым дружила в молодости. А он тогда стал уже большой шишкой в милиции. (В 1987 году он возглавил Камчатское УВД, и сейчас я почитал в Сети, какая коррупция при нем там развелась.) И моментально! В тот же день! "Опасную преступницу" Валю выпустили из КПЗ и под белы ручки отвезли домой. На "бобике" с мигалкой. В ту самую комнату, попутно вышвырнув оттуда старуху и ее брагу. На работе Валя уже не появилась, и вскоре уехала на материк, в Рублево. Тогда это был захудалый отшиб Москвы, а что там сейчас - я и не знаю. ;-)

И вот так делалось всё. Решал не анализ фактов, сбор доказательств, аргументированный спор, законы и инструкции, и даже не распоряжение должностного лица, а "высокое мнение", "намек от видного деятеля", "звонок от ивана-иваныча", и конечно "барашек в бумажке".

При декларируемом равенстве советских граждан (этот миф был тогда, бытует и сейчас) они фактически жили очень по-разному, на любом уровне. Дети колхозников жили чуть лучше детей совхозных, но хуже детей руководства колхозов-миллионеров, а те - хуже колхозников грузинских, все они жили хуже детей торговых работников, а на недосягаемой высоте, в облаках зависти, парили дети номенклатуры - "мажоры" (вообще-то мы такого слова не использовали, я только из песни его узнал). Им даже создали "спецшколы", в которые нас и на порог не пускали. (Вообще-то мы назвали "спецшколой" интернат для умственно отсталых и невоспитуемых детей.) Но я бывал дома - у всех перечисленных категорий. Кстати, в какой-то момент и я стал чуть-чуть "мажором". Отец стал директором. Крохотной дочерней организации, умещавшейся в обычной квартире на первом этаже - но все же руководителем. У него даже был свой "кабинет" - кухонька этой хрущовки. Поэтому нам полагалась элитная поликлиника с коврами и без огромных очередей (где меня однако очень плохо пролечили, чуть не угробили), телефон в квартире через пять лет, когда еще ни у кого не было. И видимо еще что-то, но отец не пользовался, ничего особенного в дом не тащил.

Но в любой момент советский человек мог потерять всё. Даже самый крутой и высокопоставленный. Арест. Увольнение с волчьим билетом. Запись в трудовой книжке. Плохая характеристика. Испорченная негласная репутация. Конфискация. Денежная реформа. Снос прекрасно обустроенного дома с огородом, чтобы построить унылые говноэтажки спального района. Причем все это совершенно неожиданно, незаслуженно, и даже незаконно! Стукнет кто-то в органы, или моча стукнет в голову какому начальнику, и поминай, как звали. Буквально. Потому что даже имя уволенного, снятого с должности, арестованного - упоминать запрещалось. В том числе теряли и пресловутое "бесплатное жилье" - чаще всего вонючую конуру в коммуналке, выданную по большому одолжению в ведомстве или исполкоме. "Бесплатность" которой не отменяла квартплаты, налогов и всяких левых займов-сборов-поборов (это высмеяно в "Служебном романе"). Человека запросто выселяли "по решению" какого-нибудь "домкома-месткома", суда, партийного органа, правда чаще не на улицу - а в КПЗ или в предписанную ссылку.

Это была колоссальная фактическая нестабильность! Но все почему-то рассматривают советскую жизнь как "благополучную и сытую" (что полный бред) и "стабильную и равноправную". На самом деле жизнь средней семьи не выдерживает сравнения во времени, даже в очень близкие периоды - Гражданская война и НЭП, 1940 и 1943 год. И в очень близком пространстве - даже в соседних деревнях на границе, допустим, РСФСР с Эстонией, республиками Кавказа, районом, приравненным к Крайнему северу имеющим заметно лучшее снабжение и зарплаты. Соседи в одном подъезде часто имели очень разный уровень достатка - семья с первого этажа занимала рублишко до получки, а с третьего - не знала куда складывать барахло и жратву.

Нестабильность жизни в СССР проявлялась и в том, что очень многие семьи были вынуждены постоянно кочевать с места на место. Военные, работники творческой и образовательной сферы, инженеры, строители. "По заданию партии! По велению долга!" Кочевали даже крупные руководители - их постоянно бросали в разные концы страны (когда они достаточно "наворотят делов" на старом месте). А переезжать, особенно в суровый и необжитый край было не сладко. При этом приходилось таскать с собой кучу косного барахла: старыe вещи (вдруг пригодятся!), связки книг, и какие-нибудь громоздкие статусные маркеры вроде фикуса в кадке, серванта с хрусталем (годами пылящимся за дверцей), ковров на стену или пианино, на котором никто не желает играть.

Более того. Нестабильность советской жизни была не просто высокой - она была фатальной и предельной. Потому что в конечном итоге рухнула сама страна - со всей ее хваленой системой "защиты родины", лютой госбезопасностью, границей на замке, огромной армией, забирающей лучшие ресурсы, и гигантской сворой внутренних стукачей, "трезоров", "церберов" и "охотников на ведьм". Распалась и перепуталась ее территория, обвалилась система администрирования и хозяйствования, как в центре, так и на периферии. Был буквально вышвырнут на помойку ее лелеемый идеологический и ценностный фундамент (причем это сделали простые люди, каждый у себя дома). Обрушилась ее экономика, со всей ее плановостью и народнохозяйственной значимостью. А ее жители вдруг утратили все свои сбережения, гарантии, статусы, действительность документов, актуальность навыков и знаний, и даже этические нормы. И произошло это без всякого военного вторжения, бомбардировок, захвата Кремля, нашествия саранчи или диверсантов. "Диверсантами" на поверку регулярно оказывались высшие руководители самого Советского государства и Партии. О чем она сама же заявляла! Без малейшего смущения! - И тут же требовала от людей глубокого почитания и непререкаемости своего авторитета. На самом деле главными иностранными "агентами влияния" стали не какой-нибудь Бжезинский или Сорос, а ресторан "Макдональдс", видеомагнитофон "Панасоник", бутылка "Амаретто", вареные джинсы и подобная продукция марки "Говно-на-Палке". Как так получилось, что граждане, воспитанные в самом жёстком патриотическом духе (и еще только воспитуемые - а с ними побежали и сами воспитатели) - продали душу за кроссовки "адидас" и пузырь "абсолюта"? Загадка, требующая отдельного изучения.

На самом деле государство СССР, как и его главный атрибут "советская власть", шаталось и даже обрушивалось много раз, если не сказать регулярно. Интервенция, Гражданская война, Польская война, Румынская война, Финская война, снова Польская война, Великая Отечественная, послевоенная борьба с бандами местных сепаратистов, националистов и просто беглых солдат в Прибалтике и Галиции и т.д. Земля при этом многократно переходила под другую власть и юрисдикцию. Названия условные. Рассмотрим, как пример, Румынскую войну. СССР очень активно воевал с Румынией. После революции румыны вернули себе Бессарабию, завоеванную Россией столетием раньше, потом под давлением силы (и революционных настроений внутри страны) отдали ее обратно, но только "на бумаге". Потом быстро аннексировали, что было признано Парижским протоколом и осуществили "орумынивание".

В 1940 году Советская власть ввела войска в Румынию. Но это такой оборот речи. На самом деле, действуя огнем и мечом, Красная армия продвинулась глубоко на территорию румыноязычного населения и установила власть (читай, приложила все усилия для подавления несогласных с этой властью) в Молдавии и Северной Буковине. Потом румыны в составе фашистских войск двинулись с реваншем на восток. Они захватили еще большие территории советского Причерноморья и серьезно притесняли местное население, которое на успело эвакуироваться (а может, не захотело бросать дома). Румыны настолько обжились в Одессе, что ввели изучение румынского языка в школах. Затем СССР снова завоевал эти "орумыненные" территории, и не остановился, пока не захватил всю территорию Румынии, установив на ней "диктатуру... пролетариата". (Принципы и цели своей власти не скрывали ни коммунисты, ни фашисты.) Все это сопровождалось кровопролитиями, большими и малыми. Причем со стороны обоих властей, потому что это был один хрен. Проблема заключалась не в конкретной власти (предъявить счеты можно каждой), а в самой нестабильности. При смене власти не только аннулировались документы, деньги, решения и принципы политики, но и объявлялась преступлением почти всякая деятельность человека под чужой властью, его образ жизни и даже просто факт оставления в живых. Когда СССР в 1958 году вывел из Румынии войска, там стали избавляться от влияния Москвы, в том числе "вычистили" агентов из армии. Это значит, их объявили преступниками, были аресты, акты сопротивления, убийства, захват семей военнослужащих, и в целом - людские страдания. Наконец, в 1990-м году Молдавия самопровозгласила независимость (на фоне полной поддержки сепаратистов "мировым жандармом") при очень сильной позиции унионистов, выступающих за присоединение к Румынии. До этого шага оставалось совсем немного, но элиты решили гужеваться сами, без помех. И здесь было много арестов, смертей, обнищания, трагедий, и развернутые боевые действия в Приднестровье.

Но и в мирные годы Советское государство было крайне нестабильным. Потому что открыто признавало, что боится рассыпаться от любой мелочи, от такого комариного укуса, как детский стишок, анекдот или картина маслом. По мановению руки какого-нибудь борзописца эта ничтожная продукция, эта скромная деятельность вдруг получала ярлык "антисоветская", "подрывная", "контрреволюционная" (это через полвека-то после революции!), и была основанием для самого жестокого наказания. А через несколько лет это же решение - этой же властью - признавалось ошибочным, расстрелянного целовали в глабеллу, возможно даже бормотали извинения в духе "Alas, poor Yorick!" - и отпускали восвояси. Массу людей раздавили за "вредительство", "терроризм", "пропаганду", которые и близко не походили на настоящих террористов и диверсантов. Анекдот - это был уже "призыв к изменению общественного строя", то есть особо опасное антигосударственное преступление. Но как можно подорвать анекдотом такое стабильное и правильное государство, более того, крупнейшую в мире страну, и самую лучшую власть? Которую вдобавок еще и установил сам Гегемон мировой революции - неизбежной по законам единственно верного учения - в ходе вековой борьбы, ценой огромных усилий и жертв? Это все равно, что пытаться подорвать тысячелетний дуб дробинкой. Реальную подрывную и антисоветскую деятельность осуществлял не поэтишка-диссидент, а Верховный совет, ЦК и Совмин, откуда постоянно сыпались указы о переименовании, перекройке административных границ, ликвидации предприятий, населенных пунктов и целых отраслей, непримиримой борьбе с чем-нибудь новеньким и неожиданным, назначении каких-то проходимцев-каторжан на должности великих вождей, их же отстранения и расстрела, их же реабилитации и восстановлении в партии, а также о лютой всеохватной вражде со вчерашним не-разлей-вода другом, вроде Китая или Германии. А главное - советское государство много раз дезавуировало, аннулировало собственные документы, предназначенные для граждан: деньги, удостоверения, образцы справок, стандарты, кодексы, справочники. Закрывало архивы и спецотделы библиотек, засекречивало необходимые в хозяйстве разработки, объявляло нелегальными и вредными литературные источники и технические документы. Все это ударяло по маленькому человеку, да и по большому тоже. И стабильности жизни не придавало. Через определенный промежуток времени чуть ли не все документы переставали быть действительными. При этом документам придавалась огромная значимость. За неправильное заполнение, хранение или утрату какой-нибудь пустейшей бумажонки, помеченной грифом, можно было угодить за решетку по самой тяжкой статье. А в конечном итоге "священные" советские ксивы оказались на помойке. В этот период, конечно, началась настоящая свистопляска, однако это просто была "вторая часть Марлезонского балета". В первой части, с узлами, тюками, картонными чемоданами и пустыми карманами (и на всякий случай мешком сухарей!), участвовали наши родители и деды.

Столь же неоднородным и нестабильным был и отдельно взятый период позднего СССР, 1980-е. Период, получивший прозвища "три трупа" и "гонка на лафетах", был результатом сознательного выбора власти. Вместо того, чтобы пестовать стабильный коллектив менеджеров, выполняющих узаконенные общие принципы властвования, они держали на высших должностях больных стариков, способных принимать личные решения - этих "иван-иванычей". Сами являясь больными стариками, и зная, насколько трудно работать в таком состоянии, и насколько приятнее отдыхать на даче. Это неплохо сатирически описал Василий Аксенов в книге "Остров Крым". Говорят, что те лидеры якобы цеплялись за власть, рвались наверх и не давали себя сбросить. На самом деле их выбирали коллегиально - Политбюро, всякие пленумы, местные сборища. Черненко умирал от удушья, и клянчил, чтобы его оставили в покое. Но ему всучивали бумажку с речью и заставляли читать нараспев. Он завидовал опальному Молотову (который его даже пережил). А Брежнев завидовал Хрущеву, пенсионеру союзного значения. (Потом подобным статусом обзавелся Ельцин.) Но кроме генсека было множество всяких кураторов, членов и хренов, из которых уже сыпался песок. Морить этих стариков до последних дней на неудобном троне и дергать насчет проблем, которых в такой стране возникало безгранично много, было просто негуманно. Но их просили, упрашивали, даже требовали и заклинали. (Одного выдающегося лидера на моей памяти тоже упрашивали и заклинали, но из него песок не сыпался, напротив, он очень бодр.)

Коллегия могла как поставить лидера, так и в одночасье его снять. Руководители при советской власти довольно часто отстранялись от должности на любом уровне, вплоть до высшего эшелона - как Рыков, Троцкий, Зиновьев, Маленков, Хрущев. Поэтому партийные бонзы тоже ощущали нестабильность и жили настоящим днем. Никто не дает должную оценку тому, что такое обрубание голов производило страшные разрушения на местах! Наносило огромный удар по советским людям! Ибо сразу обрушивался и перетряхивался огромный кадровый состав. Страдали целые цепочки соподчинения и связей, потому что даже знакомство с осужденным считалось преступлением. (Это была такая "великая власть", что открыто признавалось: ее неприятие, "контрреволюционные настроения" распространяются легче гриппа, при одном лишь контакте с человеком.) При декапитации ведомства, подразделения или целой ветви власти, отправлялась в мусорную корзину важнейшая внутренняя и внешняя документация. Потому что распоряжения, постановления, резолюции становились "преступным решением врага народа". Поэтому новоназначенным руководителям (порой совершенно неосведомленным в данной сфере) приходилось изощряться, чтобы сделать по-новому, непохоже! "Закон отрицания отрицания". Какой-то чёрт с рогами напридумывал эти "законы", "исторические оценки", "отмазки" на любой случай и всю великую демагогию Совка, которая живуча до сих пор (вот только где и царит стабильность!)

Кому же "на Руси жить было хорошо"? Лучше всего в СССР жили торгаши. Которые, даже самые принципиальные или зашуганные, неизбежно воровали, спекулировали и в чем-нибудь да химичили. Во все времена - хоть при Ленине, хоть при Сталине, хоть при Брежневе. Хоть при царе Петре. Да, мы знаем, что при Черненко расстреляли директора Елисеевского гастронома, которого схватили еще андроповские псы. Но таких процессов было очень мало. Хотя закон нарушали вообще все директора баз и магазинов, манипулируя с дефицитным товаром. А в Перестройку торгаши подняли голову еще выше и стали называться "предприниматели". А при Ельцине - "бизнесменами". (Что при Путине - отдельная тема.) Они были "хозяевами жизни". Аркадий Райкин сыграл про них забавную и точную миниатюру "Дюфцит". Ситуация сохранялась даже за решеткой, даже на зоне - там баландеры, те, кто распределял хавчик, порой жили получше вертухаев.

Неудивительно, что торгаши превратили этот "дюфцит" в таран, обрушивший страну в пропасть самого дикого капитализма. Торговая блокада в поздних 1980-х осуществлялась волевым решением, преступным сговором на самом высшем уровне, не допускавшими до полок магазинов продукты производства. Которое вовсе не останавливалось. Даже модернизировалось. Работники мыльных фабрик были буквально взмылены от планов соцсоревнования, поставленных задач "ускорения", от пристального народного и партийного контроля. А народ смердел от безмылья, нацеплял кооперативные значки "Кто смылил мыло?" и стоял в очередях за зловоннейшим индийским "Махарани". Трещали склады и подсобки, товар разворовывался и продавался налево втридорога, но доставлять его в магазины запрещалось. По всей стране коровы жевали траву, свиньи хрюкали, студенты и школьники собирали картошку, в теплицах даже в центре Камчатского полуострова зрели помидоры и баклажаны, а народ варил на кухне сыр из простокваши, материл пустые овощные лотки и тоже пробовал жевать траву с газонов. Зато была стабильность! - Нигде ни хрена нет, и так по всей стране!

Где-то публиковались документы, распоряжения о торговой блокаде. Не помню. Этот феномен дюфцита требует отдельного анализа. Надо будет покопаться. Сам по себе он отнюдь не вытекал из плановой экономики как таковой. Это была преступная политика руководства, создававшая в течение всей истории Совка имущественное неравенство, преференции, возможность разноуровневого поощрения за лояльность, несамостоятельность, несвободу населения. Она также позволяла безбедно существовать отдельным представителям и целым слоям фактической элиты. Она создавала большую нестабильность в частной жизни советского человека и отвлекала от социалистического строительства. "В буфете кур выбросили, бежим! Едем ночевать у книжного, там очередь на книги Блаватской! У вас продается славянский шкаф? Сколько стоит эта кофточка? Нога должна идти от бедра, от бедра! Вы ошиблись, это мексиканский тушкан." Дефицит был совершенно искусственным, можно было завалить страну простыми, добротными и привлекательным вещами, всем, что необходимо для жизни. А в продаже не было вещей самых элементарных: туалетной бумаги, масла, однотонных рубашек. Целый флот бороздил богатейшие (не то, что сейчас) моря, рыбаки рапортовали о вылове по 110% плана ежегодно. Была решена и проблема хранения, доставки! Камчатская ЖБФ и плавбазы рыбколхозов производили бездну очень вкусных консервов. Меня лично на УПК направили обучаться работе с консервным оборудованием. Школьники тратили на это два года! Однако при этом центральные регионы СССР годами не знали морской рыбы. На некоторые товары "последней необходимости" дефицит поддерживался потребительской истерией, своеобразной "сарафанной рекламой". Под этим соусом можно было сбывать огромные партии товара ужасного качества, вроде гнусных китайских кроссовок или пуховиков, кубиков-рубиков, зонтиков. Их отрывали "с руками", одаривая торгашей огромными деньгами. Позднее это превратилось в целую индустрию спекуляции контрафактом, когда чуть ли не все население торговало, и люди делали состояния с нуля на полном дерьме, вроде турецких капоров, паленой водки или шипящих аудиокассет. Через год-два промышленное производство рухнуло, однако все эти куры, блаватские и зонтики оказались на прилавках. И спокойно лежали, никому особо не нужные, а шкаф и "тушкан" расценивались как гроб для прошлой жизни.

В целом, если сравнить жизнь в 1987 году в Москве - и в 1991 году в кризисных городах далекой периферии (моногородах, умирающих военных городках в республиках) - это земля и небо.

Точно так же неоднородны и свидетельства очевидцев. Высказывается много оценок бравурных (мы были лучше всех!), ностальгических (жили прекрасно, потому что юность) и снисходительных (кое-что бывало, но мы не жаловались). Но большинство людей, поистине страдавших и бедствовавших в Советские годы, до наших дней просто не дожили. Это миллионы советских арестантов, прошедших зону и тюрьму. Это инвалиды - труда, войны и просто по болезни, в реальной жизни сталкивавшиеся с великими трудностями и нищетой. Это пресловутые "сытые" советские пенсионеры, которые (я это помню) считали каждую копейку, конфетку для внука, собирали исписанные бумажки в макулатуру (сдадим десять кило - получим книжку!), и даже клали в жестянку обгорелые спички, чтобы лишний раз на кухне не зажигать новую. Потому что и они болели, и должны были покупать лекарства (а точнее, "доставать" втридорога), и у них на шее висели выросшие дети, внуки, квартплата, ремонт. Но самое главное - они не могли распоряжаться своими накоплениями, потому что была директивная установка, этакое суеверие свято, неприкосновенно хранить деньги в сберкассе (либо в кубышке, но также свято) на мифический "черный день" и "похороны". А Черный день в том и заключался, что у них все это отобрали. Тут-то и начались похороны. Почему-то, когда жители республик, включая РСФСР, так ратовали за отсоединение от СССР и учреждение независимого государства, никто об этом не говорил. Не шумел, руками не махал. Официальные лица и финансисты-экономисты тоже помалкивали.

Неоднородны и фотодокументы. Одну советскую реальность показывают фотографии официальных "парадных" фоторепортеров, другую - фото заезжих иностранцев, и третью - фотографии опальных реалистов-диссидентов, вроде Соколаева. Есть и четвертая реальность - ее запечатлевали криминалисты. Есть страшнейшие фотографии свидетельств преступлений военного и мирного (так называемого "мирного") времени, спокойно смотреть на которые может только коронер. При этом те, кто является в прямом понимании главарем и заказчиком этих убийств, покоятся с миром, или даже пользуются почетом, а то и защитой закона. Это и представители советской власти, и ее антагонисты - фашисты, националисты, которые тоже выстилали дорогу в ад самыми благими намерениями. А вот простую советскую повседневность никто особо не фотографировал. Делали портреты для семейного альбома, фотки веселых мероприятий, типа похода. А бытовая реальность - замызганные подъезды, захламленные дворы (где мы всегда могли найти, из чего сделать костер), улицы, утопающие в грязи межсезонья, кошмарный общественный транспорт глубинки, нищие квартиры с ветхой самопальной мебелью, кладовки, доверху забитые всяким пыльным старьем, солью и спичками ("а вдруг война!") - осталась только в памяти. Или лучше сказать, в конфабуляциях, потому что рассказчики всегда привирают, в первую очередь самим себе. На пленку этого никто не фиксировал. Кому же такое нужно! Никто не вспоминает и ужасный быт ссыльнопоселенцев, а также быт закрепощенных в поселки-колхозы представителей этнических меньшинств, обитателей общежитий, где люди жили поколениями, бесчисленных коммуналок (которые устраивались не только в огромными квартирах столичной аристократии, но и в конюшнях, сараях, фабричных помещениях, деревенских избах).

"Что пройдет, то станет мило." - Любила повторять моя матушка. Она вообще любила Пушкина:

День веселья, верь, настанет.
Сердце в будущем живет;
Настоящее уныло:
Всё мгновенно, всё пройдет;
Что пройдет, то будет мило.


А я был нигилист-авангардист, комсорг-неформал, и любил другие строчки:

Как это было давно!
Сколько с тех пор
нагрешено,
сколько лучших идей заживо
погребено...




Это ведь тоже... советская песня. Конец 1990 года. "Песни советских композиторов" - даже и вымолвить дико. Но факт. Что они-то в ней подразумевали, чайфовцы? Ностальгия тогда была совсем не в моде.
Tags: антропология, герменевтика, история, культурология, псевдология, ценности
Subscribe

  • Musicless Musicvideo

    Давно хотел увидеть. Видеоклипы без фоновой музыки. Минусовка. Или плюсовка? https://youtu.be/5Jd9AmepgdM Musicless Musicvideo / ELVIS PRESLEY -…

  • Правым коленом на шею

    Дерек Шовин (Derek Chauvin) звучит почти как "прямой шовинизм" (direct chauvinism). Отчасти поэтому именно в него так вцепились. Джордж Флойд (George…

  • Мой комментарий к записи «перемены» от mi3ch

    В системе уравнений по поводу глобального потепления есть большая загадка. Факт №1. За последние 100 лет пересохли крупные озёра. Обмелели реки.…

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments